ВЕНЕЦИЯ

Фото Айна РОСС, Ян КОЛБИНГ,

 

КОГДА БРОДСКОМУ НА ДЕНЬ РОЖДЕНЬЯ ПОДАРИЛИ КНИЖКУ-ГАРМОШКУ С ВИДАМИ ВЕНЕЦИИ, ОН ПОКЛЯЛСЯ, ЧТО ЕСЛИ КОГДА-НИБУДЬ СУМЕЕТ ВЫБРАТЬСЯ ЗА ГРАНИЦУ, ТО ОТПРАВИТСЯ В ВЕНЕЦИЮ – НЕПРЕМЕННО ЗИМОЙ. СНИМЕТ КОМНАТУ В КАКОМ-НИБУДЬ ПОДВАЛЬНОМ ПОМЕЩЕНИИ ИЛИ В СТАРИННОМ ЗАМКЕ – С ОКНАМИ ВРОВЕНЬ С ВОДОЙ. И БУДЕТ СОЧИНЯТЬ ЭЛЕГИИ, ВЫБРАСЫВАЯ ОКУРКИ ПРЯМО В КАНАЛ.
А КОГДА ДЕНЬГИ ЗАКОНЧАТСЯ, ВМЕСТО ОБРАТНОГО БИЛЕТА КУПИТ ДЕШЕВЫЙ БРАУНИНГ И ПУСТИТ СЕБЕ ПУЛЮ В ЛОБ…

I.
Мокрая коновязь пристани. Понурая ездовая
машет в сумерках гривой, сопротивляясь сну.
Скрипичные грифы гондол покачиваются, издавая
вразнобой тишину.
Чем доверчивей мавр, тем чернее от слов бумага,
и рука, дотянуться до горлышка коротка,
прижимает к лицу кружева смятого в пальцах Яго
каменного платка.

II.
Площадь пустынна, набережные безлюдны.
Больше лиц на стенах кафе, чем в самом кафе:
дева в шальварах наигрывает на лютне
такому же Мустафе.
О, девятнадцатый век! Тоска по Востоку! Поза
изгнанника на скале! И, как лейкоцит в крови,
луна в твореньях певцов, сгоравших от туберкулеза,
писавших, что – от любви.

III.
Ночью здесь делать нечего. Ни нежной Дузе, ни арий.
Одинокий каблук выстукивает диабаз.
Под фонарем ваша тень, как дрогнувший карбонарий,
отшатывается от вас
и выдыхает пар. Ночью мы разговариваем
с собственным эхом; оно обдает теплом
мраморный, гулкий, пустой аквариум
с запотевшим стеклом.

IV.
За золотой чешуей всплывших в канале окон –
Масло в бронзовых рамах, угол рояля, вещь.
Вот что прячут внутри, штору задернув, окунь!
жаброй хлопая, лещ!
От нечаянной встречи под потолком с богиней,
сбросившей все с себя, кружится голова,
и подъезды, чье нёбо воспалено ангиной
лампочки, произносят «а».

V.
Как здесь били хвостом! Как здесь лещами вились!
Как, вертясь, нерестясь, шли косяком в овал
зеркала! В епанче белый глубокий вырез
как волновал!
Как сирокко – лагуну. Как посреди панели
здесь превращались юбки и панталоны в щи!
Где они все теперь – эти маски, полишинели,
перевертни, плащи?

VI.
Так меркнут люстры в опере; так на убыль
к ночи идут в объеме медузами купола.
Так сужается улица, вьющаяся, как угорь,
и площадь – как камбала.
Так подбирает гребни, выпавшие из женских
взбитых причесок, для дочерей Нерей,
оставляя нетронутым желтый бесплатный жемчуг
уличных фонарей.
VII.
Так смолкнут оркестры. Город сродни попытке
воздуха удержать ноту до тишины,
и дворцы стоят, как сдвинутые пюпитры,
плохо освещены.
Только фальцет звезды меж телеграфных
линий – там, где глубоким сном спит гражданин Перми.
Но вода аплодирует, и небрежная – как иней, осевший
на до-ре-ми.

VIII.
И питомец Лоррена, согнув колено,
спихивая как за борт буквы в конце строки, тщится рассудок предохранить
от крена
выпитому вопреки.
Тянет раздеться, скинуть суконный панцирь,
рухнуть в кровать, прижаться к живой кости, как к горячему зеркалу,
с чьей амальгамы пальцем
нежность
не соскрести.

Иосиф БРОДСКИЙ
ВЕНИЦИАНСКИЕ СТРОФЫ, 1982

Запись опубликована в рубрике 2005 №1. Добавьте в закладки постоянную ссылку.